Произведения Кира Булычёва
Роман "Река Хронос"
Навигация по страницам: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73
Книга III
сосуда с процарапанными на нем греческими буквами.- Погляди, - сказал он Ахмету. Ахмет был уставшим, злым. - Представляешь - две
тысячи лет назад здесь жил человек, который вот это нацарапал.
- Я тоже царапал, когда маленьким был, - сказал Ахмет, - такие неприличные слова
- ты просто не представляешь!
- Что-нибудь случилось?
- Странное дело, - сказал Ахмет, - нас всего ничего - зачем же склочничать,
драться за власть? Мне власть не нужна, тебе не нужна - зачем она ему?
- Кому?
- Это внутренние дела маленького татарского государства, - Ахмет попытался
улыбнуться.
Андрей в ту ночь долго не спал. Стоило закрыть глаза, и он видел освещенную
солнцем площадку между обломанными зубцами стен и уходящие в породу черепки
сосудов. А может быть, там, глубже, скрыта голова чудесной Менады...
И тогда он задал себе впервые вопрос - может, потому, что испытал счастье более
острое, чем память о счастье встреч с Лидой: что мне, Андрею Берестову, дороже
на этом свете? Бесконечное ожидание Лидочки, которая может и не появиться в
ближайший год, или же острое счастье охотника за древностями - искорки которого
Андрей впервые ощутил на севере? И Андрей знал - он, как пьяница на свидание к
бутылке, пойдет завтра и послезавтра на ту маленькую, заваленную обломками
каменных плит и спекшейся глины площадку, чтобы, нарушая строгие законы
археологии, охотиться без ружья на хитрую безмолвную добычу.
***
В апреле вице-адмирала Колчака в Севастополе не было. И это, хоть и не стало
решающим фактором в революционном движении на Черноморском флоте, все же сыграло
отрицательную для дисциплины и порядка роль. Александр Васильевич проявил себя
человеком недостаточно упорным - он склонился перед необходимостью подчиняться
непоследовательным приказам Временного правительства, лавировать между советом и
офицерами флота, прислушиваться к иностранным советникам и в то же время
игнорировать их советы. В Петрограде Колчак в конфиденциальных разговорах с
правыми в правительстве и с главами союзнических миссий муссировал уплывающую из
рук идею штурмовать Стамбул и, победив, не только переломить ход войны, но и
возродить династию в Константинополе.
Но даже самые страстные ненавистники революции не могли выработать окончательной
позиции по этому вопросу, потому что были скованы повседневными интригами и
мелкими интересами. Казалось бы, победа в войне нужна правительству, но нет -
возникает опасность реставрации монархии в России, то есть потери власти и
престижа. Поэтому нам нужна победа в войне, но такая, которая бы сохраняла наши,
интересы. А какова она, именно такая победа - черт ее знает! Да, конечно,
говорили генерал Жанен и его западные коллеги, это будет манифик, если русские
возьмут Стамбул! Но не нарушит ли это баланса сил в послевоенной Европе, не
повредит ли это колониальным интересам Франции и Великобритании, не желающих
дальнейшего укрепления России на востоке... И так далее...
Первый правительственный кризис в Петрограде, прошедший на глазах у Колчака и,
можно сказать, с его пассивным участием, многому научил Александра Васильевича.
Главное - убедил его в необходимости выйти из игры, так как участие в ней ведет
к обязательному проигрышу.
Колчак уже был в Петрограде, когда 18 апреля Милюков опубликовал известную ноту,
в которой умолял западных союзников поверить в то, что иного желания у России,
как положить живот на алтарь общей войны, и быть не может. Возражая оппонентам,
обвиняющим Россию в том, что она замыслила сепаратный мир с Германией, премьер
Милюков уверял союзников, что именно теперь всенародное стремление довести
мировую войну до решительной победы лишь усилилось благодаря сознанию общей
ответственности всех и каждого.
Никто не чувствовал этой ответственности, никто в этой стране не хотел воевать.
На следующий день начались демонстрации солдат и рабочих, которым надоела война
и непонятная им игра в демократию. Навстречу им двигались демонстрации из имущих
районов, которые оказались куда слабее, чем рабочие и солдатские манифестации.
Начались столкновения между колоннами демонстрантов. Газеты писали, что
демонстранты, организованные большевиками, употребляли оружие, но большевики эти
сообщения отвергали.
20 апреля, когда бурлил уже весь город и волнения начали раскатываться по
стране, у военного министра Гучкова на Мойке собрались главнокомандующий армией
генерал Алексеев, командующий Петроградским военным округом генерал Корнилов и
командующий Черноморским флотом вице-адмирал Колчак. Алексеев сообщил, что армия
ненадежна, Корнилов подтвердил - против правительства демонстрируют части
столичного гарнизона. Корнилов предложил единственное решение - применить силу
против застоявшихся в городе и обалдевших от непрерывных митингов и демонстраций
резервных частей. Если вывести их из города и заменить частями более надежными,
есть надежда удержать ситуацию в руках.
Колчак, доложивший, что Черноморский флот остается еще нормальной воинской
единицей, сказал, что рассчитывать на сохранение такого положения наивно.
Следует учитывать к тому же рост малороссийского национализма и стремление
отдельных прохвостов захватить Севастополь и флот как символ величия Украины.
Гучков пытался спорить, Алексеев и Корнилов, лучше понимавшие ситуацию в стране,
были настроены мрачно. Яростный Корнилов еще надеялся одолеть ситуацию с помощью
нагайки. Он рассчитывал организовать отборные части, чтобы разогнать агитаторов.
После этой встречи правительство Милюкова подало в отставку, Гучков отдал пост
военного министра социалисту Керенскому, в правительство вошли и другие
социалисты. Корнилов и его сторонники в армии стали готовить мятеж, понимая, что
путь, по которому идет Россия, смертельно опасен. Колчак же стал собираться в
Севастополь. Он понял, что планы победы в войне провалены его же собственными
начальниками. С этого момента он как бы потерял внутренний стержень - сочетание
надежды и гордыни. Коле Беккеру он сказал:
- Я не верю больше в возможность удержать в руках флот. Он неминуемо разложится.
Тогда тысячи матросов - канониров, сигнальщиков, кочегаров, электриков -
совокупность морских специалистов, в единении с дредноутом или эсминцем
представляющих грандиозную силу XX века, - превратятся за считанные дни в стадо
анархистов, в неуправляемую массу избалованных волей бесплатно жрать, бесплатно
одеваться, насиловать и грабить преступников. Они разбегутся по всей России, но
не для того, чтобы найти себе место в поле или у станка - они годами, не имея и
не желая иного занятия, будут вмешиваться в судьбы сражений, они будут шумны,
жестоки и грозны по отношению к слабому, но трусливы и ненадежны при
столкновении с сильным. Они будут дурны как организованные воинские силы, но в
то же время они станут преторианцами революции, так как не будет им равных в
дворцовых переворотах грядущей гражданской войны, в восстаниях и мятежах, в
грабежах и набегах.
Коля Беккер сопровождал адмирала в Петроград и присутствовал при некоторых
переговорах как его адъютант. Слабость, которую питал Александр Васильевич к
Коле, несмотря на предостережения начальника контрразведки полковника Баренца,
основывалась не только на уме и умении вести себя в сложных обстоятельствах, что
Коля уже доказал своему патрону в первые дни революции, но и на убеждении
адмирала, что настоящих помощников можно отыскать лишь самому, случайно - в ином
случае ты обречен на то, чтобы благоволить к ставленнику какой-нибудь клики и
никогда не доверять ему до конца. В своем штабе Колчак более всего доверял
молодым адъютантам - Берестову и Свиридову.
- Я не Бонапарт, - откровенничал Колчак, сидя в купе пульмановского вагона, что
не спеша вез их с Колей на юг по зеленеющим украинским увалам, кое-где
подсвеченным свежей белизной хаток и указательными знаками тополей. - Бонапарт
сам стремился вырвать власть. Я равнодушен к власти, но остаюсь человеком долга.
Я жду, когда меня призовет история. Это мой недостаток. Я могу упустить шанс.
- Я полагаю, что вы самый деятельный человек, которого мне приходилось
встречать, - сказал Коля.
- Ты встречал еще слишком мало выдающихся людей. И если Господь сбережет тебя во
время той страшной войны, что надвигается на нашу страну, ты еще многих увидишь
так же близко, как меня. Только меня среди них не будет...
- А вы?
- Неумный вопрос. Я проиграю. А в наступающей игре ставка - только жизнь.
- Вы были у мадам Персонье?
- Я не верю ей, - сказал Колчак, и Коле стало ясно, что отважный полярный
путешественник и почти завоеватель Стамбула все же тайком посетил известную
петербургскую гадалку.
Покачиваясь на рессорах в мирном и таком домашнем купе, за столиком, где стояла
бутылка хорошего коньяка и икра в серебряном ковшике, а булочки еще были свежие,
глядя на этого взбудораженного и неуверенного в себе человека, Коля подумал -
твоя карта уже бита, вице-адмирал, никогда тебе не стать полным адмиралом...
никогда не стоять на командном мостике. Не сегодня завтра тебя сковырнет совет,
ты уже знаешь об этом и ищешь пути бегства. Тебе не Стамбул сейчас нужен, а
нора, где укрыться.
Угадывая многое в других людях, Коля обладал лишь умением угадывать плохое,
мелкое, словно более крупные, широкие качества души и характера были неразличимы
для его взгляда. Потому представление, которое составлял себе Коля о
собеседнике, было крайне точно в негативных мелочах, но никак не подтверждалось
в большом.
- Мне предлагают командировку в САСШ, - пр